Холод больше не подчинялся ему.
Это было первое, что осознал Би-Хан, когда пришел в себя. Не потерю мира, обращенного им в ледяную скульптуру вечной зимы. Не исчезновение всемогущества, позволявшего замораживать само время. А простое, унизительное ощущение прохладного горного воздуха на коже, который он не мог ни усилить, ни прогнать. Воздух просто *был*. Независимый. Наглый.
Он стоял на тренировочной площадке Академии У Ши, одетый в грубую оранжевую робу послушника. Ткань терла шею. Он инстинктивно одернул край туники, расправляя несуществующую складку. Его мир был симметрией льда, порядком абсолютного нуля. Этот новый мир был хаосом тепла и небрежных деталей.
Солнце, которое он не видел целую вечность, било в глаза. Би-Хан не щурился. Он просто смотрел на него, позволяя боли в сетчатке стать еще одним напоминанием о его падении. Он был богом. Теперь он — не более чем смертный, ослепленный заурядным светилом.
— Би-Хан.
Голос Лю Кана, бога огня и хранителя времени, не содержал ни злорадства, ни сочувствия. Он был ровным, как поверхность спокойного озера. Рядом с ним стоял Кунг Лао, и его поза кричала громче любых слов. Скрещенные на груди руки, напряженная челюсть, взгляд, полный такого презрения, что им можно было бы резать сталь.
— Твоя сила Титана была... чрезмерной, — продолжил Лю Кан, словно комментируя погоду. — Она уничтожила твою временную линию. Я спас то, что осталось от тебя. Единственное, что осталось.
— Я не просил о спасении, — голос Би-Хана прозвучал глухо и незнакомо, лишенный ледяного резонанса. Просто голос человека. Это было отвратительно.
— Тем не менее, ты его получил. Это шанс на искупление. Ты станешь послушником Академии У Ши. Твоим наставником будет Кунг Лао.
Молчание, повисшее после этих слов, было плотным и тяжелым. Его нарушил сам Кунг Лао, сделав шаг вперед.
— Лорд Лю Кан, при всем уважении, — начал он, и в его голосе звенел металл, — я — чемпион Земного Царства. Я обучаю воинов, а не нянчусь с павшими тиранами. У меня нет на это времени.
— Теперь есть, — отрезал Лю Кан, и его взгляд на долю секунды стал жестким. В нем вспыхнул и погас огонь создателя миров. — Это не просьба, Кунг Лао. Это необходимость. Он должен научиться контролировать не холод, а себя. Ты — лучший в этом. Твоя дисциплина безупречна.
Кунг Лао стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Он бросил на Би-Хана взгляд, полный яда. «Лучший», — мысленно передразнил его Би-Хан. Лучший в самолюбовании. Шляпа у него нелепая. Он помнил их прошлые встречи — всегда напыщенный, всегда уверенный в своей правоте.
Лю Кан подошел к Кунг Лао и вложил ему в руку небольшой, туго свернутый свиток, скрепленный восковой печатью с изображением дракона.
— Это на крайний случай. Используй, только если не останется иного выбора.
Кунг Лао сжал свиток в кулаке, не удостоив его взглядом. Он смотрел только на Би-Хана.
— Какой крайний случай? Если он попытается заморозить чайники? — съязвил он.
— Ты поймешь, когда он настанет, — Лю Кан проигнорировал сарказм. Он повернулся к Би-Хану. Во взгляде бога не было ничего, кроме констатации факта. Он не судья, он — сила природы. — Не обмани моих ожиданий, Би-Хан. Другого шанса не будет.
С этими словами воздух вокруг Лю Кана замерцал, и он исчез в едва заметной вспышке золотого света, оставив после себя лишь запах озона и двух смертных врагов, связанных волей бога.
Несколько долгих мгновений они просто стояли друг напротив друга. Кунг Лао все еще не разжал кулак, в котором был зажат свиток. Би-Хан снова поправил тунику. Идеально ровно.
— Что ж, «послушник», — наконец выплюнул Кунг Лао, и само слово прозвучало как оскорбление. — Твоя келья в северном крыле. Пойдем. Ужин ты уже пропустил.
Он развернулся, ожидая, что Би-Хан последует за ним, как побитая собака.
Но Би-Хан не сдвинулся с места. Он сделал то, чего от него не ждали. Он шагнул вперед, обогнав Кунг Лао, и сам направился к громаде монастыря. Он не знал, где находится северное крыло, но шел уверенно, с прямой спиной, словно это он здесь хозяин, а не пленник. Он заставил Кунг Лао на мгновение опешить, а затем — с раздраженным вздохом догонять его. Мелочь. Ничтожная победа. Но сейчас у него не было ничего, кроме таких побед.
Они шли по гулким коридорам. Запах благовоний смешивался с запахом старого камня и полированного дерева. Все здесь было чужим. Теплым. Живым. Когда мимо них прошел монах с подносом, на котором стояли чашки с дымящимся чаем, Би-Хан уловил его аромат. Травяной, сладковатый. Безвкусная теплая вода для людей без воли и характера. Он привык пить талую воду ледников, обжигающе холодную, с привкусом минералов.
Кунг Лао молча шел рядом, чуть позади, и это бесило его еще больше. Он чувствовал его взгляд на своем затылке. Взгляд надсмотрщика.
Наконец они остановились перед простой деревянной дверью. Кунг Лао толкнул ее.
— Твои апартаменты.
Комната была крошечной. Узкая кровать, застеленная жестким одеялом, маленький стол у окна и тумбочка. Ничего лишнего. Келья. Тюрьма.
— Завтра подъем с первым гонгом. В пять утра. Медитация. Не опаздывай, — бросил Кунг Лао с порога. Он не стал заходить внутрь. — И даже не думай что-нибудь выкинуть. Здесь ты не Титан. Здесь ты — никто.
Дверь за ним не закрылась. Он просто ушел, оставив ее открытой. Еще одно унижение. Демонстрация того, что Би-Хан не представляет угрозы. Что его даже запирать не нужно.
Би-Хан не двинулся с места, пока шаги Кунг Лао не затихли в коридоре. Только тогда он вошел и сам закрыл за собой дверь. Засова не было.
Он подошел к окну. Оно выходило на внутренний двор, залитый мягким светом заходящего солнца. Вдалеке виднелись пики гор, окутанные розовой дымкой. Красиво. И бессмысленно. В его мире горы были из чистого синего льда, а небо — вечно темным, усыпанным неподвижными звездами. Там был порядок.
Он поднял руки, рассматривая их в тусклом свете. Ладони обычного человека. Кожа, кости, кровь. Раньше одно движение этих пальцев могло создать ледник. Один выдох — обратить армию в статуи.
Теперь они были пусты.
Он сжал их в кулаки так, что ногти впились в ладони. Холод больше не подчинялся ему. Но внутри, под слоями унижения и ярости, все еще жила ледяная пустыня его души. И он не собирался позволять солнцу растопить ее. Ни солнцу Лю Кана, ни, тем более, самодовольной ухмылке Кунг Лао.