Тишину мёртвого города Ксантуса нельзя было назвать тишиной. Это было отсутствие. Отсутствие птиц, отсутствие ветра в щербатых бойницах, отсутствие даже шороха собственной пыли под сапогами варвара. Воздух, густой и маслянистый, давил на уши, заставляя кровь в висках стучать медленнее, ленивее. Конан из Киммерии остановился под аркой главных ворот, сложенных из незнакомого ему зеленоватого камня, и втянул ноздрями эту стоячую вонь. Пахло старой медью, вековой гнилью и ещё чем-то — сладковатым, тревожным, запахом колдовства, которому позволили скиснуть.
Город был построен не для людей. Исполинские башни, похожие на иглы или кости, впивались в свинцовое небо. Их кладка сочилась тёмной влагой, хотя дождей не было уже месяц. На родине Конана, в Киммерии, камень был честен: он был холоден, твёрд и служил, пока не раскалывался. Здесь же камень жил своей собственной, больной жизнью. Он потел ядом.
«Дюжина королей сгинула бы, пытаясь построить такое, — подумал киммериец, — и поделом им». Ему были чужды эти каменные амбиции. Его цель была проще: золото. Караванщики в приграничных тавернах шептались, что последний царь-жрец Ксантуса, умирая, запечатал сокровищницу, но оставил в тронном зале ключ — не ключ в замке, а ключ-загадку. История пахла ложью, как и все истории о лёгких деньгах, но дыма без огня не бывает. А Конан умел ходить по углям.
Он двинулся вперёд, по широкой плите, ведущей к центральному зиккурату. Его шаги не отдавались эхом. Камень пожирал звук. Животный инстинкт, отточенный в тёмных лесах и на залитых кровью полях сражений, кричал ему, что он здесь не один. Но это была не та форма жизни, которую можно выследить по сломанной ветке или запаху пота. Это было нечто, растворённое в самом воздухе. Перед массивными бронзовыми дверьми дворца, покрытыми зелёной патиной, как трупной сыпью, он остановился. Двери были приоткрыты ровно настолько, чтобы мог протиснуться человек. И из щели тянуло холодом, который не имел ничего общего с погодой.
Конан, повинуясь привычке, которую сам считал глупой, но от которой не мог избавиться, трижды стукнул навершием своего меча о бедро. Короткие, глухие удары. Так его учил делать старик в деревне, когда Конану было десять зим — отгонять духов, что селятся в пустых домах. Конан давно не верил в деревенских духов, но привычка осталась. Она успокаивала зверя, что жил у него под рёбрами.
Он толкнул створку плечом. Бронза поддалась без скрипа, что было ещё более странно, чем если бы она завыла на ржавых петлях.
Тронный зал. Огромный, сумрачный, полный золотых отблесков. Колонны из чёрного обсидиана подпирали потолок, терявшийся во мраке. Свет проникал лишь через единственный круглый проём высоко в куполе, и его пыльный луч падал точно на трон, стоявший на возвышении в центре зала. Трон был вырезан из цельного куска слоновой кости, теперь пожелтевшей и покрытой сетью трещин, но подлокотники и спинка всё ещё были инкрустированы пластинами из тусклого красного золота.
На троне кто-то сидел.
Конан замер, одна рука на эфесе, другая расслаблена. Он ожидал увидеть скелет в истлевших шелках — обычное украшение подобных мест. Но фигура не была скелетом. Это был мужчина в тёмно-пурпурной мантии, расшитой серебряными знаками, которые причиняли глазам лёгкую боль. Голова его была запрокинута, борода клином торчала в потолок, а руки мёртвой хваткой вцепились в подлокотники.
Киммериец медленно двинулся вперёд, его сапоги не производили шума на мозаичном полу, изображавшем переплетённых змей. Чем ближе он подходил, тем сильнее становился запах озона, как после удара молнии, смешанный с тошнотворной сладостью палёного мяса.
Это был маг. Конан видел таких в Заморе и Стигии. Напыщенных, самодовольных, с глазами, в которых плескалось безумие и тайное знание. Но в глазах этого мага не было ничего. Они были широко открыты, белки пронизаны сетью лопнувших сосудов, превративших их в два красных шара. Рот был искажён в беззвучном крике, а кожа на лице и руках... она была странно натянута, пергаментная, словно из-под неё исчезло всё мясо и жир, оставив лишь кости.
Конан обошёл трон. Ни следа оружия. Ни капли крови на мантии или на костяном троне. Он присел на корточки, не сводя глаз с мертвеца. Этот человек умер несколько часов назад, не больше. Тело ещё не успело по-настоящему окоченеть, хотя выглядело иссохшим, как столетняя мумия. Варвар достал кинжал и кончиком лезвия приподнял рукав мантии. Кожа на предплечье была испещрена тёмно-синими узорами, похожими на молнии под кожей. Вены взорвались. Все до единой.
Его убили изнутри. Что-то вошло в него и сожгло, выпило до дна, оставив лишь пустую оболочку. Варвар выпрямился, оглядывая зал с новым вниманием. Теперь золотые отблески на стенах казались не отблесками сокровищ, а холодным светом хищных глаз.
Кром. Что за дрянь здесь сдохла? И что за тварь её убила?
Его взгляд снова упал на руки мага. Правая рука была сжата в такой чудовищный кулак, что ногти впились в ладонь, пробив сухую кожу. Но она была сжата не просто так. Пальцы образовывали идеальную пустоту, словно он до последнего мгновения сжимал в руке что-то небольшое, шарообразное, размером с голубиное яйцо. Но сейчас рука была пуста. Пустота имела форму.
Конан нахмурился. Если это и был тот самый «ключ-загадка», то он исчез. Но кто его взял? Убийца? Если так, то почему он оставил богато расшитую мантию и золотые кольца на пальцах мертвеца? Воры, с которыми имел дело Конан, были менее разборчивы.
Он снова принюхался. Запах озона и палёной плоти слабел, вытесняемый другим, едва уловимым ароматом. Запах мокрого речного ила, холодной чешуи и... пустоты. Это был запах существа, у которого нет тёплой крови, нет лёгких, чтобы дышать. Запах бездны.
И он становился сильнее.
Конан медленно повернул голову. Пыльный столб света, падавший из купола, сместился на несколько дюймов, следуя за невидимым солнцем. Теперь он освещал не только трон, но и небольшой участок мозаичного пола перед ним. И на полированных плитках, прямо там, где только что стоял сам Конан, виднелся влажный след. Он не был похож на отпечаток ноги или лапы. Это была просто бесформенная клякса слизи, которая мерцала в луче света, медленно испаряясь.
Конан не оставлял таких следов.
Холод пробежал по его спине, холод, не имеющий ничего общего с прохладой склепа. Он был в этом зале не один. Оно было здесь всё это время. Оно наблюдало, как он осматривает труп. Оно стояло за его спиной.
Всё его тело превратилось в один натянутый нерв. Движения, которые секунду назад были осторожными шагами исследователя, стали текучими, бесшумными движениями хищника, почуявшего другого хищника. Он не стал оглядываться. Вместо этого он сделал плавный шаг в сторону, уходя из столба света, сливаясь с тенью одной из обсидиановых колонн. Его глаза, привыкшие к сумраку, сканировали тьму, ища малейшее движение, малейшее искажение пространства.
Тишина больше не была отсутствием. Теперь она была наполнена ожиданием. Чужим, нечеловеческим ожиданием.
В этот миг золото Ксантуса перестало для него существовать.