Клетка была не из стали, а из камня и геометрии. А его меч стал ключом, который светился в замке. Это осознание не принесло страха, только холодную, трезвую ярость. Конан стоял в пыльной келье мага, глядя на слабое, нечестивое сияние, пробивавшееся сквозь сталь его клинка. Ещё немного, и этот свет станет виден даже днём. Маяк для твари.
«Кром, что за кашу я заварил?» — пробормотал он в пустоту.
Сидеть и ждать, пока тварь проголодается, было не в его стиле. Сражаться с ней голыми руками — глупость. Ему нужно было либо найти способ очистить клинок, либо достать другое оружие. Или, что ещё лучше, понять, как работает эта гигантская ловушка. Маг не смог. Но маг был один.
Конан схватил со стола несколько самых понятных карт и пергамент с чудовищной диаграммой, грубо свернул их и сунул за пояс. Затем он сорвал со стены кусок выцветшего, но плотного гобелена, изображавшего какого-то змееподобного бога, и плотно обмотал им свой меч. Свечение исчезло под тканью, но ощущение холода осталось. Теперь это был не просто меч в ножнах, а свёрток, который нужно прятать.
Он выбрался из библиотеки тем же путём, каким и вошёл. Мёртвый город давил своей тишиной. Теперь Конан знал, что это не просто тишина. Это тишина тюрьмы, где один из сокамерников — чудовище, а остальные — камни. Чтобы лучше понять размеры своей новой темницы, он забрался на одну из менее высоких башен на окраине города.
Отсюда, с высоты, безумная геометрия Ксантуса становилась ещё очевиднее. Улицы не вели никуда, здания образовывали спирали и ложные тупики. Но не это привлекло его внимание. Там, на востоке, в нескольких милях от городских стен, где начинались выжженные солнцем холмы, плясал крошечный огонёк. Костёр.
Жизнь. Где жизнь, там либо помощь, либо хорошая драка. И то, и другое сейчас было лучше, чем сидеть в склепе размером с город.
Он спустился и, не оглядываясь, двинулся к полуразрушенным восточным воротам. Ему казалось, что каждая башня, каждая щербатая бойница провожает его взглядом. Он не был уверен, может ли тварь покинуть пределы города, но знал одно: его меч, даже завёрнутый в тряпку, для неё как колокол для слепого. Он уходил, но она знала, в каком направлении.
Через час быстрой ходьбы по каменистой пустыне он почувствовал запах лошадиного пота и дыма. Конан замедлился, превращаясь из воина в охотника. Он двигался бесшумно, от холма к холму, пока не увидел их.
Десятка полтора всадников разбили лагерь в небольшой лощине. Судя по загорелым лицам, орлиным носам и кривым саблям — шемиты. Степные кочевники, чья жадность уступала только их воинственности. Их кони, жилистые и выносливые, стояли на привязи. Сами воины сгрудились вокруг чего-то в центре лагеря и оживлённо спорили.
Конан, не видя смысла прятаться, шагнул из-за скалы и пошёл прямо к ним. Он не вынимал оружия, но и не прятал рук. Свëрток с мечом мерно бился о его бедро.
Разговоры мгновенно стихли. Пятнадцать пар тёмных, недружелюбных глаз уставились на него. Шемиты медленно расходились, освобождая путь к своему вожаку — широкоплечему мужчине с сединой в бороде и шрамом через всю щеку. Его рука лежала на рукояти кривой сабли.
— Ты заблудился, северянин, — произнёс он гортанным, скрипучим голосом. Это был не вопрос, а утверждение.
— Я иду туда, где мне интересно, — ответил Конан, останавливаясь в десяти шагах. Его взгляд скользнул за спину вожака. В центре круга была вырыта неглубокая яма, края которой были укреплены кольями. Охотничья ловушка. — А что у вас тут интересного?
— Не твоего ума дело, — отрезал шемит. — Разворачивайся и уходи, если ценишь свою шкуру.
В этот момент из ямы донёсся зычный, полный язвительности голос:
— Эй, верблюжьи сыновья! Ваш пастух не сказал вам, что невежливо так разговаривать с гостем? Особенно когда гость вдвое шире его в плечах и, похоже, не завтракал!
Конан удивлённо приподнял бровь. Голос был низким, рокочущим, и в нём слышался скрежет камней. Он подошёл ближе, игнорируя напрягшихся воинов, и заглянул в яму.
Там, потирая ушибленный бок, стоял... гном. Ростом едва по пояс Конану, но сложенный как бочонок с элем — широченный в плечах, с руками-кувалдами и спутанной бородой цвета ржавого железа. На нём были остатки кожаной брони и ни капли страха в маленьких, злобных глазках.
— Смотри-ка, — хмыкнул киммериец, обращаясь скорее к гному, чем к шемитам. — Поймали что-то ворчливое. На приманку брали? Или само свалилось?
— О, этот верзила ещё и шутить умеет! — пророкотал гном, обращаясь к вожаку шемитов. — Бакхаш, я же говорил тебе, что от твоей жадности будут только неприятности! Вот одна из них, явилась собственной персоной. И, судя по её размеру, неприятности будут большими.
Вожак, которого назвали Бакхашем, побагровел.
— Заткни свою пасть, Брокк, или я прикажу засыпать яму! — Он снова повернулся к Конану, и его взгляд стал жёстким, как кремень. — Этот коротышка — наша добыча. Мы гнали его два дня от самых гор. Он знает, где сокровищница его народа. Он нам расскажет. А ты, северянин, сейчас же уйдёшь.
Конан усмехнулся. Снова золото. Куда бы он ни пошёл, все дороги ведут к проклятому жёлтому металлу. Сначала Ксантус, теперь гном.
— Расскажет? — киммериец окинул взглядом пленника. Брокк скрестил на груди свои могучие руки и вызывающе ухмыльнулся, демонстрируя пару отсутствующих зубов. — По-моему, он скорее съест собственную бороду. Гномы упрямы. А этот, похоже, самый упрямый из всех.
— Это мы ещё посмотрим, — прошипел Бакхаш. — Мы умеем развязывать языки.
— Конечно, умеете, — не унимался Брокк из ямы. — Особенно когда их пятнадцать на одного, да и тот в яме. Эй, здоровяк! — крикнул он Конану. — Как насчёт сделки? Вытащишь меня отсюда, а я... я... я скажу тебе спасибо! Нет, даже лучше! Я не стану пробивать тебе череп первым же подвернувшимся камнем, когда выберусь! Щедрое предложение, а?
Несколько шемитов нервно рассмеялись, но тут же смолкли под взглядом вожака. Напряжение сгущалось, как грозовая туча. Люди Бакхаша начали медленно расходиться, окружая Конана. Они были опытными воинами и понимали, что если сейчас начнётся резня, то этот северный варвар заберёт с собой нескольких, прежде чем упадёт.
— Последний раз говорю, киммериец, — голос Бакхаша стал тихим и смертельно опасным. — Это не твоя битва.
Конан перевёл взгляд с вожака на его людей, потом снова на гнома в яме. На секунду он ощутил холод, исходящий от завёрнутого меча у бедра. Тварь в Ксантусе ждала. Ждала, когда её маячок затихнет. А он стоял здесь, в шаге от бессмысленной драки из-за языкастого гнома и призрачного золота. Но отступить сейчас, под взглядами этих степных гиен, было немыслимо.
— А по-моему, — медленно произнёс он, и его голос обрёл ту стальную нотку, которая заставляла замолкать целые таверны, — любая битва, где с одной стороны пятнадцать воинов, а с другой — один гном в яме, автоматически становится моей. Просто из чувства справедливости.
Он не выхватил меч. Он просто положил руку на рукоять своего длинного кинжала. Этого было достаточно. Шемиты замерли.
— Ты хочешь умереть из-за него? — недоверчиво спросил Бакхаш.
— Я хочу поговорить с ним, — поправил Конан. — Кажется, у меня это получится лучше, чем у вас. Вы его пугаете. А я вызываю... любопытство. Верно, гном?
Брокк в яме расхохотался низким, грохочущим смехом.
— Клянусь наковальней моего прадеда, Бакхаш, голова твоя пуста, как бурдюк нищего! Ты стоишь здесь и угрожаешь горе камня и мускулов, которая может переломать вас всех, как сухие ветки, а твой пленник сидит под носом и смеётся над тобой. Может, тебе стоит пересмотреть свою тактику?
Бакхаш стиснул зубы так, что заходили желваки. Он был в ловушке. Напасть на Конана означало понести потери и, возможно, упустить гнома в суматохе. Отступить — потерять лицо перед своими людьми.
Киммериец сделал шаг вперёд, прямо к краю ямы. Никто не попытался его остановить.
— Допустим, я вытащу тебя, — сказал он, глядя на Брокка сверху вниз. — Где гарантия, что ты не сбежишь, оставив меня разбираться с твоими... поклонниками?
— Гарантия? — гном ухмыльнулся ещё шире. — Гарантия в том, что если ты меня не вытащишь, они рано или поздно выбьют из меня, где золото. А потом убьют. А если ты меня вытащишь, у тебя появится шанс получить часть этого золота. Ну, или хотя бы мою вечную благодарность. Которая, уж поверь, стоит дороже их золота.
Бакхаш сплюнул на землю. Он принял решение.
— Хорошо, северянин. Ты своего добился. — Он обвёл своих людей властным взглядом, заставляя их опустить руки от оружия. — Поговори с ним. Но учти, вы оба — мои пленники. Только один в яме, а другой пока стоит на своих ногах. Попробуете сбежать — мои лучники сделают из вас подушки для иголок.
Конан проигнорировал угрозу. Он присел на корточки у края ямы, и на его лице появилась тень хищной улыбки. Он обменял одну клетку на другую. Вместо каменной тюрьмы Ксантуса — лагерь враждебных кочевников. Вместо невидимого монстра — вполне осязаемый, бородатый камень в сапоге. И почему-то эта новая проблема нравилась ему гораздо больше.
Он посмотрел на беспокойно переминающихся шемитов, на побагровевшего от ярости Бакхаша, на свой завёрнутый в тряпку меч, который молча напоминал ему о настоящей угрозе.
— Ну что, Брокк, — сказал он гному. — Похоже, у нас много тем для разговора. Начнём с золота.