Солнце, пробившееся сквозь тучи, было безжалостным. Оно высветило все детали бойни: позу каждого мертвеца, темные пятна крови на траве, радужную пленку на луже возле опрокинутой повозки. Запах железа и смерти стал гуще на внезапно потеплевшем воздухе.
Слова Каэлана – «я иду первым» – повисли и растворились в тишине. Конан не удостоил их ответом. Он даже не посмотрел в его сторону. Вместо этого киммериец подошел к телу одного из охранников и без всякой брезгливости снял с его пояса флягу для воды и кожаный мешочек. Встряхнул мешочек – тот глухо звякнул. Сушеное мясо, кремень и огниво. Конан перекинул ремень фляги через плечо и сунул мешочек за свой пояс. Затем он подошел ко второму телу и забрал точильный камень.
Каждый его жест был экономным, выверенным, лишенным всякой суеты. Он не грабил мертвых. Он собирал припасы. Он делал то, что необходимо для выживания, с той же естественностью, с какой волк пьет из ручья.
Каэлан стоял и смотрел. Холодный огонь в его груди требовал движения, действия, погони. Он хотел идти на север, найти след Валериуса, вырвать из его глотки проклятый амулет, а затем повернуть на восток, к горам, где ждали его настоящие враги. Его тело было натянутой тетивой, готовой выпустить стрелу мести.
Но Конан сломал это натяжение. Он подошел к Каэлану, обошел его кругом, как осматривают хромую лошадь, и его взгляд остановился на груди Каэлана, где под рваной рубахой виднелись чудовищные синяки.
— С такими ребрами ты не пройдешь и лиги по горам, — констатировал он. Голос его был ровным, без тени сочувствия. Это был просто факт. — Мы не будем торопиться. Они тоже. Они думают, что карта у них в руках, раз курьер мертв.
Он не стал ждать согласия. Развернувшись, он направился не к дороге, а глубже в лес, к скальному выступу, видневшемуся в сотне шагов от поляны. Под ним было сухое, защищенное от ветра углубление – не пещера, но достаточное укрытие, чтобы переждать и развести огонь.
Каэлан не двинулся с места. Каждая частица его существа протестовала. Стоять. Ждать. Это было невыносимо. Это было предательством по отношению к мертвым, чей пепел еще, быть может, не остыл.
Конан, уже дойдя до скал, обернулся.
— Ты останешься там гнить вместе с ними? — спросил он так же буднично, как до этого говорил о ребрах. — Мне все равно. Но карта у меня. И без нее ты просто слепой щенок, который тычется мордой в остывший след.
Унижение обожгло сильнее боли. Конан был прав. Жестоко, безжалостно, но прав. Вся его ярость, вся его решимость были бесполезны. Он был тенью, привязанной к этому человеку-горе. Без него он был ничем.
Стиснув зубы так, что заскрипели зубы, Каэлан побрел за Конаном. Каждый шаг отдавался глухим стуком в груди. Он сел на землю под скальным навесом, прислонившись спиной к холодному камню, и закрыл глаза. Он хотел провалиться в темноту, но вместо этого перед его внутренним взором вставало ущелье Черных Клыков. Он видел дым, поднимающийся над сторожевыми башнями. Слышал крики, которых на самом деле не слышал.
Конан тем временем без лишних слов развел небольшой, почти бездымный костер из сухих веток, собранных под навесом. Огонь был маленьким, но живым. Он лизал сырой воздух, отгоняя промозглую сырость. Тихие, уютные звуки – треск веток, шипение капель, падающих с края скалы – казались кощунством на фоне той бойни, что лежала совсем рядом.
Конан сел напротив, протянув Каэлану флягу.
— Пей.
Каэлан открыл глаза. Он молча взял флягу. Вода была затхлой, но она была нужна. Он сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как влага смачивает пересохшее горло. Затем Конан бросил ему кусок вяленого мяса. Оно было твердым, как камень. Каэлан не чувствовал голода, но заставил себя жевать. Сила была нужна. Не для него самого. Для мести.
Некоторое время они сидели в тишине. Конан вытащил свой топор и начал медленно править лезвие точильным камнем, который забрал у мертвеца. Шорк-шорк… шорк-шорк… Ритмичный, спокойный звук наполнял пространство. Конан не смотрел на Каэлана. Он был полностью поглощен своим делом. Он был в своем мире, в мире стали, камня и предстоящей работы.
Затем он отложил топор и достал сверток из промасленной кожи. Развернул. Обломки глиняной карты легли на его широкую ладонь. При свете костра вырезанные на них линии казались темными венами. Конан не разглядывал их с жадностью кладоискателя. Его лицо было сосредоточенным, почти суровым. Он изучал изгибы рек и отроги гор с вниманием полководца, планирующего кампанию. Его большой палец медленно скользил по карте, не касаясь ее, повторяя маршрут.
— Вот здесь, — проговорил он тихо, снова будто для себя, — дорога сворачивает в ущелье. Если ехать верхом, можно срезать через перевал. Но это если тебя не ищут. — Он поднял взгляд на Каэлана. — Нас будут искать. И не только жрецы. Валериус понял, что украл не просто безделушку. Теперь эта карта нужна ему не меньше, чем им. Он тоже пойдет к храму.
Он говорил о Валериусе. О человеке, который предал Каэлана и бросил его умирать. Но в голосе Конана не было и намека на то, что это имеет какое-то личное значение для Каэлана. Валериус был просто еще одной фигурой на этой кровавой доске. Пешкой, которая движется к той же точке, что и они.
И Каэлан понял.
Он смотрел на Конана, на его огромное тело, на уверенные движения, на холодный блеск глаз, отражающих пламя. Он смотрел на карту в его руках. Это не был союз двух воинов. Это было нечто иное. Он, Каэлан, был лишь одним из ресурсов, которые этот гигант подобрал по пути. Как фляга, как точильный камень. Он был полезен. Он был свидетелем. Он был живой связью с теми, кто истребил его род. Он был поводырем в мире теней, которого Конан не знал.
Он был тенью горы. Гора двигалась к своей цели, а тень покорно следовала за ней.
Эта мысль не принесла ни злости, ни унижения. Только ледяную ясность. Его горе было слишком велико, чтобы оставлять место для гордости. Его цель была слишком абсолютной, чтобы заботиться о том, чьими руками она будет достигнута.
Он дожевал мясо, проглотил. Взял нож, который дал ему Конан. Костяная рукоять легла в ладонь как влитая. Он тоже положил его на колено и достал из-за пазухи кусок ткани, оторванный от собственной рубахи. И начал медленно, методично чистить лезвие от налипшей грязи и крови купца. Он не смотрел на Конана, но чувствовал, как тот наблюдает за ним.
Он больше не был просто раненым, жаждущим мести. Он становился инструментом. И он будет самым острым, самым смертоносным инструментом, какой только можно выковать из боли и пепла.