Ярость была чистой. Она не обжигала, а замораживала, превращая кровь в жилах в смесь льда и битого стекла. Конан стоял, тяжело дыша, под безразличным небом Ксантуса, и смотрел не на тёмный провал дверей, а на свой собственный меч. Осквернённый клинок. Холодная отметина на стали была не просто грязью; это было клеймо, пощечина, нанесённая невидимой рукой. Существо в тронном зале не просто отбило его атаку – оно посмеялось над ней. Оно отведало его сталь и нашло её пресной.
Киммериец никогда не бежал от драки, но это была не драка. Драка – это когда ты можешь нанести ответный удар. Это было унижение. Он мог бы уйти. Забыть проклятый город, золото, мага и тварь, что обитает во мраке. Уйти, бросив меч в пыль, найти нового кузнеца, заказать новый клинок. Но эта мысль была отвратительнее самого поражения. Уйти означало бы носить эту холодную отметину не на металле, а внутри, в своей душе.
Нет. Он не уйдёт, пока не поймёт.
Он обошёл зиккурат, держась на расстоянии, не спуская глаз с бронзовых дверей. Его охотничьи инстинкты, временно сбитые с толку сверхъестественным врагом, возвращались, перенастраивались. Если не можешь войти в логово зверя через пасть, ищи другую нору. Или следы того, кто уже пытался.
Маг в тронном зале. Он не возник там из воздуха. Он пришёл в Ксантус, как и сам Конан. Он нашёл тронный зал. Он принёс с собой печать – этот шарообразный предмет. Он был здесь не грабителем. Он был стражем или охотником. А значит, он должен был оставить следы. Не в зале, где теперь хозяйничала бездна, а снаружи. В городе.
Конан начал методичный осмотр, двигаясь широкими кругами от центрального зиккурата. Он смотрел не под ноги, а на окружение. Он искал аномалии в этом царстве мертвого порядка. Сломанный камень, который не мог упасть сам. Мох, содранный с влажной стены. Пыль, потревоженная не ветром, а целенаправленным движением.
Город был построен не людьми, и не для них. Логика его улиц была чуждой, она изгибалась и возвращалась сама к себе, создавая ощущение лабиринта, где центр всегда ускользает. Башни-иглы, казалось, меняли своё положение, когда он отворачивался. Но среди этой больной геометрии он начал замечать другую, человеческую логику.
Сначала это была едва заметная царапина на зеленоватом камне одной из арок. Свежая, белая, оставленная, скорее всего, пряжкой сапога или ножнами. Сама по себе она ничего не значила. Но в десяти шагах дальше, у основания статуи какого-то многорукого божества, он увидел вторую отметину. На этот раз это был не след, а отсутствие. Тонкий слой серой пыли, покрывавший всё вокруг, в одном месте был стёрт. Кто-то присел здесь на корточки, опираясь рукой о постамент.
Конан прикоснулся к очищенному пятну. Под пальцами камень был гладким и холодным. Кто бы ни был этот человек, он двигался осторожно, стараясь не оставлять очевидных отпечатков. Он не шёл к зиккурату. Он двигался вдоль внешней стены города, словно по большому кругу.
Заинтригованный, киммериец пошёл по этому невидимому пути. Следы были редкими, и находить их было всё равно что читать книгу на незнакомом языке по нескольким знакомым буквам. Вот здесь, на углу рухнувшего здания, на земле рассыпан тонкий слой тёмного порошка, почти неотличимого от тени. Конан растёр крупинку между пальцами. Железная руда, мелко истолчённая. Странный способ метить путь.
Следы вели его всё дальше от центра, к менее монументальным, почти жилым постройкам, жавшимся к гигантской внешней стене Ксантуса. Здесь царил ещё больший упадок. И именно здесь, перед зданием, которое могло быть библиотекой или архивом, след обрывался. Дверь из почерневшего дерева была завалена обломками карниза. Но рядом, в стене, зиял свежий пролом, достаточный, чтобы в него мог протиснуться человек. Края камня были грубо обломаны, работа сделана наспех, но с большой силой.
Конан протиснулся в пыльный полумрак. Внутри пахло сухой бумагой и тленом веков. Стена стеллажей с истлевшими свитками рухнула, перегородив зал. Но за ней, в стене, виднелся контур заложенной двери. Кто-то пытался разобрать завал, но бросил, найдя, очевидно, способ получше. В массивной каменной плите, закрывавшей проход, было пробито несколько отверстий, в которые, видимо, заложили рычаги. Дверь была сдвинута со своего места на ширину ладони, но дальше не поддалась.
Киммериец упёрся плечом в камень. Тот не шелохнулся. Тогда он присел, вглядываясь в узкую щель. Изнутри тянуло знакомым запахом колдовства, но не тем кислым и застарелым, что пропитал весь город, а свежим, действенным. И ещё чем-то — запахом остывающего воска и редких трав.
Он не стал тратить силы на камень. Он вернулся к завалу из стеллажей. Раз уж кто-то смог проломить стену снаружи, значит, он может расчистить проход внутри. Десять минут тяжёлой, грязной работы — и путь был свободен. За стеллажами оказалась не заложенная дверь, а просто ниша, в задней стене которой кто-то пробил аккуратный лаз, ведущий в соседнее помещение.
Это была маленькая, келья без окон. И она была обитаема.
На полу лежал свёрнутый спальный мешок и пустая фляга. В углу стояло несколько глиняных реторт и медных чаш. Воздух был тяжёлым от запахов алхимических реагентов. Это было убежище. Тайная мастерская мага.
Конан шагнул внутрь и замер. В центре комнаты стоял грубо сколоченный стол, заваленный свитками и картами. Его меч, который он прислонил к краю стола, чтобы освободить руки, вдруг отозвался. Не звуком, а ощущением. Холод, исходящий от осквернённого места на лезвии, усилился, превратился в низкую, едва уловимую вибрацию, от которой заныли зубы. Словно метка на его оружии почувствовала что-то родственное.
Варвар, проигнорировав это дурное предзнаменование, склонился над столом. Большую часть его поверхности занимала огромная, тщательно вычерченная от руки карта Ксантуса. На ней красными чернилами были обведены несколько зданий: центральный зиккурат, три башни на равном удалении друг от друга и ещё пара неприметных строений у внешних стен.
Рядом с картой лежал лист пергамента, на котором был изображён странный, невозможный узор. Это была не картина и не символ. Это была сложная, симметричная диаграмма из прямых линий и острых углов, которая, казалось, двигалась и меняла форму, если смотреть на неё слишком долго. Рисунок причинял физический дискомфорт, словно мозг пытался и не мог осмыслить его геометрию. Он был чужеродным, как сама тварь из тронного зала.
Затем взгляд Конана снова упал на карту. Он увидел красные круги, отмечавшие здания. И тут его осенило. Он взял со стола угольный карандаш и, помедлив секунду, провёл на карте линии, соединяя обведённые здания точно так же, как на соседнем рисунке.
Узор совпал.
Конан отшатнулся от стола. Холодное, как лёд из глубин земли, понимание затопило его разум.
Он ошибся. Он думал, что клеткой был тронный зал, а печатью — шар в руке мага. Какая самонадеянность. Какая человеческая глупость. Тронный зал был лишь замком. Шар был лишь ключом, который этот замок держал закрытым.
Настоящая клетка была гораздо больше.
Весь город. Весь Ксантус, с его безумной архитектурой, с его башнями-иглами и извивающимися улицами, был не просто городом. Это был гигантский механизм сдерживания. Каждая башня, каждый храм, каждый камень на своём месте — всё это было частью исполинского узора, вычерченного на поверхности земли. Узора, который он только что видел на пергаменте. Узора, который держал взаперти то, что жило в центре.
Маг не пришёл сюда, чтобы убить тварь. Он пришёл, чтобы починить замок. Он изучал клетку, искал её слабые места, чтобы укрепить их. Он проиграл. И теперь существо было свободно внутри своей разрушающейся тюрьмы.
Конан посмотрел на свой меч. Тусклая отметина на лезвии больше не вибрировала. Она слабо, почти незаметно светилась изнутри холодным, мёртвым светом. Похожим на свет далёких, чужих звёзд.
Тварь пометила его. Она не просто попробовала его на вкус. Она повесила на него маяк. Теперь, где бы он ни находился в пределах этой каменной клетки, она будет знать, где он. Он больше не охотник и даже не жертва. Он — заблудившийся в коридорах тюрьмы светлячок, который своим сиянием указывает тюремщику, где пробита новая брешь.
Золото Ксантуса обратилось в прах. Вопрос выживания обернулся вопросом заточения. Он стоял посреди чертежей от клетки размером с город, с мечом-предателем в руке, и понимал, что выйти отсюда так же, как он вошёл, уже не получится. Город больше не был целью. Город стал ловушкой. И он был внутри.