Костер догорал, превратившись в груду тлеющих углей. Ночь была холодной и тихой, нарушаемой лишь редким уханьем совы да мерным, глубоким дыханием Конана. Он спал, раскинувшись на земле с безмятежностью хищника, уверенного в своей силе. Его грудь вздымалась и опадала, как холм. Рядом с ним, завернутая в кожу, лежала причина всего – обломки глиняной карты.
Каэлан не спал. Он лежал с закрытыми глазами, заставляя себя дышать ровно и медленно, подражая спящему. Но внутри него все было натянуто до предела. Каждое слово Конана, сказанное у костра, каждый его прагматичный жест, впечатались в его сознание. «Гора и ее тень». Он принял это в момент слабости, в момент, когда горе было так велико, что казалось, оно раздавит его. Он согласился стать тенью.
Но тени не мстят. Тени лишь следуют.
Мысль о том, чтобы покорно идти за Конаном, ждать, пока тот решит, когда и как действовать, была невыносима. Это была не его месть. Это была бы услуга, оказанная ему другим киммерийцем по своим, непонятным причинам. Долг перед мертвецами требовал, чтобы он сам вел эту войну. Чтобы его рука, носящая знак клана, держала оружие, а его глаза первыми увидели страх на лицах убийц. Он не мог быть инструментом. Не после того, как все, что он знал, превратилось в пепел.
Он ждал. Ждал, пока дыхание Конана не стало совсем глубоким, пока последний уголек не подернулся серой пленкой. Он должен был рискнуть. Альтернатива – быть ведомой собакой – была хуже смерти.
Медленно, миллиметр за миллиметром, он начал двигаться. Боль в ребрах была его врагом. Одно неловкое движение, один сдавленный стон – и все будет кончено. Он перекатился на живот, затаив дыхание, прислушиваясь. Дыхание Конана не изменилось. Каэлан пополз, как змея, по холодной, влажной земле, стараясь не производить ни малейшего шума. Каждый шорох его одежды казался ему громом.
Вот он, сверток. Он лежал так близко к бедру Конана, что Каэлану придется почти коснуться его, чтобы забрать карту. Сердце колотилось в горле, отбивая бешеный ритм. Он замер на мгновение, собираясь с духом. Он видел перед собой путь: схватить сверток, флягу с водой, и исчезнуть в ночном лесу. Он пойдет на восток, к горам. Карта – это все, что ему нужно. Он разберется. Он дойдет.
Он протянул руку. Пальцы дрожали от напряжения. Он коснулся промасленной кожи свертка. Гладкая, холодная. Он начал медленно тянуть его на себя. Сверток сдвинулся на дюйм, потом на второй...
И тут железные пальцы сомкнулись на его запястье.
Хватка была не просто сильной. Она была абсолютной, как скала. Не было ни рывка, ни ярости. Просто вес и сталь. Каэлан замер, и его сердце, казалось, остановилось. Он медленно поднял глаза.
В темноте на него смотрели два глаза, сверкающие в слабом свете звезд, как у волка. Конан не спал. Он вообще не двигался, кроме руки, сжимавшей запястье Каэлана. Он просто лежал и смотрел.
— Глупо, — произнес Конан. Голос был тихим, но в нем слышался холод горного ручья. Он даже не сел. Он просто держал Каэлана, как в капкане.
Каэлана захлестнула волна унижения, горячая и горькая. Он попытался вырвать руку, но это было все равно что пытаться сдвинуть гору. Конан даже не напрягся.
— Ты бы не прошел и мили, — продолжил киммериец тем же ровным тоном. — Твои ребра треснули бы от первого же крутого подъема. Волки нашли бы тебя до рассвета. Или ты просто свалился бы в овраг в темноте. Ты ранен, глуп и ослеплен яростью. Плохое сочетание.
Он разжал пальцы.
Каэлан отдернул руку, словно обжегшись. Он сел, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он был пойман, как мальчишка, пытающийся украсть пирог. Вся его решимость, весь его план рассыпались в прах от одного движения руки другого киммерийца.
Конан медленно сел, подобрав под себя ноги. Он поднял сверток с картой и небрежно бросил его обратно на свое место. Он не злился. Хуже – он был разочарован, как мастер, увидевший, что его инструмент оказался никуда не годным.
— Я вытащил тебя из ямы, потому что ты киммериец, — сказал он, глядя не на Каэлана, а на догорающие угли. — Я дал тебе нож, потому что воин не должен умирать с голыми руками. Я делю с тобой огонь и еду, потому что мы идем одной дорогой. Но если ты думаешь, что можешь идти по ней один – ты уже мертвец. И ты мне не нужен мертвым.
В его словах не было угрозы. Была лишь констатация факта, такая же незыблемая, как скала, под которой они сидели. Каэлан понял. Его попытка бунта была не просто неудачей. Она была жалкой. Она показала Конану не его силу воли, а его слабость и отчаяние. Она превратила его из потенциального союзника в обузу, которую нужно контролировать.
Пустота, которая уплотнилась в гранит мести, теперь треснула. Сквозь трещины сочился стыд.
Он молча протянул Конану нож рукоятью вперед. Тот самый нож, что был ему дан в яме. Это был единственный жест, на который он был способен. Знак полного поражения. Он отказывался от оружия, от своей роли воина. Он сдавался.
Конан посмотрел на нож, потом на Каэлана. И едва заметно качнул головой. Он не взял его. Он оттолкнул руку Каэлана тыльной стороной своей ладони.
— Он тебе понадобится, — сказал Конан, и в его голосе прорезалась сталь. — Моему оружию нужна заточка.
Каэлан опустил руку. Нож в его ладони вдруг стал невыносимо тяжелым. Это было не оружие. Это был ошейник. Конан не разоружал его. Он давал ему понять его новое место. Он не был ни союзником, ни попутчиком. Он был оружием в руках другого. И хозяин не отбирает оружие. Он просто держит его крепче.
Каэлан сидел в тишине, сжимая костяную рукоять. Он смотрел, как на востоке небо начинает медленно светлеть, окрашиваясь в холодные, серые тона. Его тропа больше не была его. Он просто шел по следам горы, и его тень послушно тянулась за ней.