Пламя взметнулось вверх, жадно облизывая сухие ветки, которые Конан из последних сил подбросил в огонь. Треск горящего дерева был музыкой для его ушей — песней жизни посреди симфонии смерти, что доносилась из темноты. Тепло коснулось его окоченевшей, покрытой испариной кожи, но не могло прогнать холод, что засел глубоко в костях. Он сидел, прислонившись спиной к единственному валуну на поляне, и тяжело дышал, чувствуя, как с каждым выдохом из него уходит то немногое, что осталось от его чудовищной, нечеловеческой выносливости.
А они были там. За границей света, где тени деревьев сгущались в непроглядный мрак, горели десятки пар желтых и зеленых огней. Глаза. Они двигались, исчезали и появлялись вновь, словно болотные огоньки, заманивающие путника в трясину. Волки. Они не ушли. Они ждали. Их терпение было столь же древним, как эти леса, и столь же безжалостным. Низкое, гортанное рычание волнами перекатывалось во тьме — хищники переговаривались, спорили, решали, стоит ли опаленный мех того мяса, запах которого сводил их с ума.
Запах свежей крови. Его крови.
Киммериец заставил себя оторвать взгляд от гипнотизирующего танца голодных глаз и посмотреть на свои раны. Бок, распоротый пиктским копьем еще на стене форта, снова кровоточил. Наспех наложенная повязка пропиталась багровым и бесполезно свисала. Но хуже всего была нога. Зубы волка, вцепившегося в его икру во время падения со скалы, оставили глубокие рваные раны. Мышца горела огнем, и Конан видел, как под кожей пульсирует темная кровь. Если он не остановит её, волкам даже не придется нападать. Они просто дождутся, пока он истечет кровью, словно зарезанный баран.
— Кром… — прохрипел он, обращаясь не столько к своему угрюмому богу, сколько к самому себе, к той несгибаемой сердцевине, что была выкована в ледяных горах Киммерии. — Не сегодня.
Стиснув зубы до скрипа, он сорвал с бедер остатки своей набедренной повязки. Грубая ткань была грязной и пропитанной потом, но это было все, что у него было. Он оторвал длинную полосу и, преодолевая вспышки боли, заставил себя туго перетянуть ногу выше раны. Кровь стала сочиться медленнее, но не остановилась.
Этого было мало. Инфекция уже наверняка начала свою грязную работу в этих лесах, где сама земля казалась пропитанной ядом и гнилью. Нужен был огонь. Не только для тепла и света, но и для очищения.
Конан снова посмотрел в темноту. Глаза следили за каждым его движением. Он медленно, опираясь на валун, подтянул к себе меч, который лежал рядом. Затем он вытащил из-за пояса свой верный кинжал. Лезвие тускло блеснуло в свете костра. Решение пришло само собой — дикое, варварское, но единственно верное.
Он положил кинжал прямо в самое сердце пламени. Деревянная рукоять задымилась, но Конану было все равно. Он смотрел, как сталь сначала темнеет, потом начинает наливаться багровым, а затем и вовсе раскаляется до ослепительно-оранжевого цвета. Весь мир сузился до этого раскаленного клинка и боли, которая его ждала.
Он вытащил кинжал из огня. Воздух вокруг лезвия заколебался от жара. Конан глубоко вдохнул, задержал дыхание и, не давая себе времени на раздумья, с силой прижал раскаленную сталь к самой глубокой ране на своей икре.
Мир взорвался белой болью. Из его груди вырвался не крик, а сдавленный, звериный рев. Запахло паленой плотью. Мышцы свело судорогой, перед глазами поплыли черные круги, и он едва не потерял сознание. Но воля, закаленная в сотнях битв, удержала его на краю пропасти. Он перевел дух и снова прижег рану, потом еще одну, работая быстро и методично, словно кузнец, чинящий сломанный клинок. Когда последняя рана была запечатана черным струпом, он отбросил дымящийся кинжал и рухнул обратно на спину, тяжело дыша. Боль была чудовищной, но она была чистой, острой, а не той липкой и слабой болью от кровопотери. Он был жив. И он собирался оставаться живым.
Волки во тьме ответили на его рев возбужденным воем. Запах паленого мяса смешался с запахом крови, и это сводило их с ума. Круг глаз начал сжиматься.
Конан понял, что его костер начал угасать. Дрова, которые он успел набрать, прогорели. Пламя стало ниже, тени — длиннее. Круг безопасности сужался на глазах.
Проклиная все на свете, он заставил себя сесть. Голова кружилась от боли и слабости. Он огляделся. В нескольких шагах от костра, на границе света и тьмы, лежала куча валежника, которую он заметил ранее. Всего несколько шагов. Но эти несколько шагов сейчас казались путешествием через всю Стигию.
Он поднял свой меч. Холодная сталь рукояти немного привела его в чувство. Опираясь на клинок, как на костыль, он медленно, шатаясь, поднялся на ноги. Прожженная нога отказывалась служить, и каждый шаг отдавался пульсирующей агонией.
— Ну, давайте, отродья преисподней, — прорычал он, обращаясь к мерцающим глазам. — Попробуйте.
Он сделал шаг из круга света. Потом еще один. Холод ночного леса тут же облепил его, а рычание стало громче и ближе. Он ясно видел их теперь — серые тени, скользящие между деревьями. Одна, самая крупная фигура, отделилась от стаи. Вожак. Огромный, с седой шерстью на загривке и шрамами, бороздившими морду. Он не рычал, а смотрел на Конана с холодным, расчетливым умом. Он сделал несколько шагов вперед, припав к земле, готовясь к прыжку.
Конан понимал, что не выдержит прямого столкновения. Он не мог ни увернуться, ни отпрыгнуть. Все, что у него было — это его меч и ярость. Но тут его взгляд упал на костер.
Быстро, насколько позволяла раненая нога, он ковыльнул обратно к огню, наклонился и схватил из костра самую толстую, ярко горящую головню. Дерево трещало, осыпая его искрами, обжигая руку, но он не обращал внимания.
Он выпрямился как раз в тот момент, когда вожак бросился вперед.
Зверь летел на него бесшумной серой молнией, целясь в горло. Но вместо беззащитной плоти он встретил стену огня. Конан, вложив в удар остатки сил, с диким криком ударил горящей головней прямо в морду хищнику.
Раздался визг боли и ярости. Опаленная шерсть задымилась, и волк, ослепленный и обожженный, отскочил назад, отчаянно тряся головой. Он зарычал, но в его рыке теперь слышалась не только злоба, но и страх. Остальная стая, наблюдавшая за поединком, беспокойно задвигалась, поджав хвосты. Они поняли, что эта двуногая добыча не собирается умирать тихо.
Конан стоял, тяжело опираясь на меч и сжимая в другой руке дымящуюся дубину. Он был похож на первобытного бога войны, вышедшего из пламени. Он оскалился в ответ на рычание вожака, и в его улыбке было столько дикой жестокости, что волки невольно попятились.
И тут случилось нечто странное.
Ветер, до этого лениво шевеливший верхушки деревьев, вдруг стих. Наступила абсолютная, гнетущая тишина. Даже цикады и ночные птицы замолчали. Вой раненого вожака оборвался на полуслове. Вся стая замерла, как изваяния, их уши нервно задергались, но смотрели они уже не на Конана. Они смотрели вглубь леса, в сторону темных холмов, видневшихся на севере.
Конан тоже почувствовал это. Что-то изменилось. Воздух стал тяжелым, давящим, словно перед грозой. И тогда он услышал.
Сначала это был едва различимый гул, низкий и вибрирующий, идущий будто бы из-под самой земли. Затем он стал отчетливее, превращаясь в ритмичный, монотонный бой. Тум… тум-тум… тум…
Барабаны.
Призрачный барабанный бой, доносившийся из самой чащи пиктских лесов. Он был не похож ни на военные барабаны цивилизованных армий, ни на ритуальные тамтамы черных королевств юга. Этот звук был диким, первобытным. Он вползал под кожу, заставляя волосы на затылке становиться дыбом.
Реакция волков была мгновенной. Страх перед огнем и раненым человеком померк перед новым, куда более древним ужасом. Вожак, забыв про боль и ярость, тихо заскулил, поджал хвост и первым бросился прочь, растворяясь в тенях. Вся стая последовала за ним. Через мгновение поляна опустела. Горящие глаза исчезли, рычание стихло. Только далекий, навязчивый бой барабанов нарушал мертвую тишину.
Конан остался один посреди поляны. Он медленно опустился на землю у костра, не выпуская из рук меча. Он бросил головню обратно в огонь и подкинул еще несколько веток из кучи, до которой все-таки добрался. Пламя снова взметнулось высоко, но его свет больше не казался таким уж надежным укрытием.
Он променял одну угрозу на другую. Волки были понятны. Их мотивы были просты — голод. Они были из плоти и крови. Но что это за барабаны в ночи? Чьи руки отбивают этот зловещий ритм? Пикты? Но ни один пиктский клан, известный ему, не стал бы шуметь в ночи, выдавая свое присутствие. Это было что-то иное. Что-то, чего боялись даже волки.
Киммериец сел, прислонившись к теплому камню, и уставился в темноту, откуда доносился барабанный бой. Боль в ноге превратилась в тупой, ноющий фон. Усталость свинцом наливала тело. Но спать он не мог. Он будет сидеть так до самого рассвета, сжимая рукоять своего меча и вслушиваясь в песнь тьмы, зная, что эта ночь в пиктской глуши еще далека от завершения.