Тень, в которую шагнул Конан, была не просто отсутствием света. Она была иной плотности, тяжелее, чем обычный мрак. Воздух здесь не двигался, он застыл, как смола. Каждый мускул киммерийца был живым, напряжённым проводом, ждущим разряда. Его слух, способный различить треск ветки под лапой рыси за сотню шагов, сейчас ловил лишь биение собственного сердца — глухое, замедлившееся, словно кровь загустела.
Он ждал. Хищник умеет ждать. Но ожидание становилось невыносимым, потому что он не чувствовал ответного напряжения. Не было ни взгляда, ни запаха, ни затаённого дыхания. Была лишь всепоглощающая, равнодушная пустота, которая знала, что он здесь.
Кром не создал своих детей для того, чтобы они прятались в тенях. Он создал их, чтобы они выходили на свет и брали то, что им причитается, или умирали в попытке. Эта мысль, простая и твёрдая, как камень кромлеха, прекратила выжидание.
Справа, в самой густой черноте между колоннами, что-то изменилось. Не звук, не движение. Изменилась сама текстура тьмы. Она стала влажной. Тихий, почти неслышный хлюпающий шорох, словно огромный слизень лениво перетёк с одного места на другое.
Этого было достаточно.
Конан не раздумывал. Всё его тело, сама его суть, вылилось в одно движение. Разворот на пятке, выпад и сокрушительный горизонтальный удар, рассчитанный на то, чтобы разрубить пополам быка. Меч, продолжение его руки, его воли, со свистом рассёк застоявшийся воздух. В этом ударе была вся ярость Киммерии, вся мощь его молодого, закалённого в сотнях боёв тела. Он бил не в видимую цель, он бил в то место, где тишина была наиболее густой.
Лезвие вошло.
И ничего не произошло.
Не было ни звона стали о кость, ни глухого удара по плоти. Не было даже сопротивления. Меч вошёл в темноту, как в холодную грязь. Сила удара, способная проломить щит и доспех, просто утонула, растворилась без следа. Его запястье пронзила странная, сосущая боль, словно из его мышц вытянули всю энергию. Меч завяз. На долю секунды оружие перестало быть его частью. Оно стало чужим, поглощённым, осквернённым.
Конан с животным рыком рванул меч назад. Он поддался, выскользнув из невидимой субстанции с тошнотворным чавкающим звуком. Рукоять была ледяной, такой холодной, что обожгла ладонь сквозь загрубевшую кожу.
А потом тьма нанесла ответный удар.
Это не был удар клинка или когтя. Это было нечто хуже. Волна абсолютного холода, не физического, но бытийного, ударила ему в грудь и разлилась по венам, замедляя кровь. Запахи — озон, гниль, сырость — исчезли. Звуки — эхо его собственного рыка, биение сердца — смолкли, утонули в ватной тишине. Мир сузился. Пыльный столб света, падавший на трон, потускнел, превратился в серое, безжизненное пятно. Цвета мозаики под ногами выцвели до оттенков пепла.
Оно не атаковало его тело. Оно атаковало его чувства. Оно выключало мир вокруг него.
Паника, холодная и чуждая, попыталась поднять свою змеиную голову в его душе. Конан никогда не испытывал такого. Он сражался с колдунами, чьи заклинания могли испепелить человека, с демонами, чья сила ломала сталь. Но все они были чем-то. У них была плоть, которую можно было рубить, или магия, которой можно было противостоять другой магией или быстрой сталью. А это было... ничто. Действующее ничто.
Он отступил на шаг, потом на второй, выходя из тени колонны обратно к центру зала. Его глаза, обычно зоркие, как у орла, с трудом фокусировались. Он чувствовал, как реальность вокруг него истончается, становится хрупкой, как осенний лёд. Ещё один такой "удар", и он ослепнет и оглохнет, стоя посреди этого зала, беспомощная глыба мяса, ждущая своей участи.
Отступать. Впервые за много лет это слово не пахло позором. Оно пахло выживанием.
Он развернулся и тремя быстрыми, широкими шагами достиг приоткрытых бронзовых дверей. Он не бежал. Варвар шёл так, как отступает лев — с достоинством, не показывая спину дольше, чем это необходимо, готовый в любой момент развернуться для нового, последнего прыжка.
Вывалившись из давящего сумрака тронного зала наружу, под свинцовое небо Ксантуса, он жадно глотнул воздуха. Воздух был всё таким же мертвенным и тяжёлым, но он был настоящим. Он наполнил лёгкие. Конан прислонился спиной к нагретой солнцем зелёной каменной стене и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Дрожь не от страха, а от бессильной ярости и оскорблённой силы.
Мир медленно возвращался. Сначала вернулся едва различимый гул в ушах. Потом — запах пыли и старого камня. Он открыл глаза. Башни-иглы снова обрели резкость и цвет.
Его взгляд упал на меч, который он всё ещё мёртвой хваткой сжимал в руке. Его верный клинок, выкованный лучшим мастером Аквилонии, служивший ему в десятках королевств.
По широкому лезвию, от середины к острию, тянулась прозрачная, слабо мерцающая полоса слизи. Она не стекала. Она впитывалась в сталь, оставляя после себя тёмный, матовый след, похожий на неглубокое травление кислотой. Металл в этом месте казался мёртвым. Конан с отвращением коснулся пальцем слизи. Она была холодной, без запаха и совершенно не липкой. Она была как застывшая пустота.
Он попытался стереть её краем кожаного наруча. Слизь не поддалась. Она въелась в саму структуру металла.
Конан уставился на осквернённый клинок, и внезапное понимание обожгло его разум ясностью, более страшной, чем любой удар. Кулак мёртвого мага на троне. Пустота в форме шара. Он думал, что маг держал ключ. Ошибался.
Маг не держал ключ. Он держал замок.
Этот шар, что бы он ни был, не открывал сокровищницу. Он сдерживал тварь, запечатывал её. И маг проиграл. Он умер, его рука разжалась, и "замок" исчез. Возможно, укатился в тень. Возможно, его забрало само существо. Это уже не имело значения. Дверь клетки была открыта. И первым, кто вошёл внутрь, оказался он, Конан.
Он пришёл за золотом, а вместо этого выпустил на свободу — или, по крайней мере, засвидетельствовал освобождение — того, что сидело здесь в заточении. Тварь не убила его не потому, что не могла. Она просто... изучала его. Пробовала на прочность. Как ребёнок, получивший новую игрушку.
Он поднял голову и посмотрел на тёмный проём дверей тронного зала. Тьма внутри больше не казалась просто мраком. Она смотрела на него. Это был не взгляд глаз, а самоосознанное присутствие. Цельный кусок живой, мыслящей бездны, выжидающей в каменном сердце Ксантуса. И эта бездна теперь знала его. Она коснулась его оружия. Она коснулась его души.
Золото Ксантуса было проклято. Но уйти сейчас означало признать, что в мире есть сила, перед которой его меч — бесполезная железка. Для киммерийца это было хуже смерти. Он вытер меч о штаны, хотя и знал, что это бессмысленно. След остался. Холодное железо в его руке казалось чужим, и впервые в своей взрослой жизни, глядя в лицо врагу, Конан не знал, что делать дальше. Но он знал одно: этот город он так просто не покинет.