Пустота была тяжелой. Она давила на плечи сильнее, чем усталость, заполняла грудную клетку вместо воздуха. Каэлан смотрел, как Конан вертит в огромной ладони глиняную табличку. Дождевые капли стекали по его руке, собираясь на странной, колючей печати-спирали. Мир потерял краски, превратившись в серую акварель из грязи, крови и отчаяния. Имена, лица, голоса… все, что составляло его прошлое, сгорело дотла в словах умирающего купца.
Он смотрел на спину Конана и впервые не видел в ней ни силы, ни уверенности. Он видел лишь движущуюся фигуру, преграждающую ему путь к небытию. Он сам ничего не чувствовал. Даже боль в ребрах стала далеким, приглушенным эхом.
Конан не обращал на него внимания. Его взгляд был прикован к печати. Он провел по ней большим пальцем, счищая налипшую грязь.
— Знак Шипастой Спирали, — произнес он вполголоса, скорее для себя, чем для Каэлана. — Старая зараза. Я думал, жрецы этого культа сгнили в своих гробницах сотни лет назад.
Каэлан не ответил. Слова Конана были звуками из другого мира, они не могли пробиться сквозь пелену пустоты. Культы, жрецы, знаки… какая разница? Его клан мертв. Все мертвы.
А потом Конан сделал то, чего Каэлан не ожидал. Он не стал убирать табличку в сумку, не стал дальше ее изучать. Он просто сжал ее в кулаке. Раздался сухой, резкий треск, переломивший монотонный шум дождя надвое. Звук был таким отчетливым, таким окончательным, что Каэлан вздрогнул. Что-то внутри него отозвалось на этот звук ломающейся глины.
Конан разжал ладонь. Печать рассыпалась в прах. Сама табличка раскололась на три крупных куска. Он осторожно опустился на одно колено и разложил их на более-менее чистом камне, составляя вместе, как головоломку.
Каэлан подошел ближе, механически, словно его тело двигалось само по себе. Он заглянул Конану через плечо. На внутренней стороне обломков не было ни клинописи, ни иероглифов. Там были вырезаны линии. Тонкие, точные, переплетающиеся в замысловатый узор. Горные хребты. Извилистая река. И крест, отмечающий точку в самом сердце скалистого массива.
Это была карта.
— Купец был курьером, — глухо сказал Конан, водя пальцем по линиям, не касаясь их. — Валериус забрал у него это, а те, кто напал на караван, искали именно ее. Искали этот храм.
Храм. Слово пронзило туман в голове Каэлана. Он присмотрелся. Рядом с крестом был вырезан крошечный, едва заметный символ – та же самая шипастая спираль.
— Хребет Грифона, — продолжал Конан, его голос был сосредоточенным, оценивающим. Он знал эти места. — А это… — его палец остановился на кресте, — это должно быть где-то в верховьях реки Зархеб. Заброшенный Храм Безмолвного бога. Гиблое место. О нем рассказывают только дурные сказки.
Имена были для Каэлана пустым звуком. Горы, реки… он не знал этой части света. Он знал только горы Киммерии. Горы, которые теперь стали огромным кладбищем. Но одно он понял ясно. Это место, этот храм, было важно. Это было то, из-за чего жрецы в черном убили купца. Это было то, что нужно было им, и то, что Валериус украл по ошибке, думая, что это просто ценность. Оно было связано со скарабеем. И со смертью его народа.
— Они думали, пара к скарабею… ключ… у моего клана, — прохрипел Каэлан. Говорить было больно, слова царапали горло. — Купец так сказал.
Конан поднял на него глаза. В синих глазах не было жалости. Было лишь внезапное, хищное понимание. Он посмотрел на карту, потом снова на Каэлана.
— Этот скарабей, который носит твой немедиец… он не ключ. Он замок. А это, — он кивнул на карту, — путь к ключу. И жрецы думали, что ваши старейшины хранят его. Они ошиблись. И вырезали твой клан, чтобы убедиться в своей ошибке.
Замок. Ключ.
Слова были простыми, но они ударили Каэлана, как молот.
Картина сложилась. Холодная, чудовищная, безупречно логичная в своем ужасе. Валериус украл проклятый амулет-«замок». Жрецы, владельцы амулета, пошли по его следу, но след привел их не только к Валериусу. Он привел их к Каэлану, попутчику вора. Привел к его клану, который, по их чудовищной логике, мог хранить «ключ». Они пришли в ущелье Черных Клыков не за местью, а с вопросом. И когда они не получили ответа, они просто уничтожили всех, кто мог знать или не знать. Просто чтобы зачистить поле.
Пустота внутри Каэлана перестала быть бесформенной. Она начала сжиматься. Она уплотнялась, становясь твердой, как замерзший гранит в его родных горах. Она обретала цель. Вот она. На обломках глины. Цель.
Он выпрямился. Боль в ребрах вернулась, но теперь это был просто факт. Как дождь. Как ветер. Она больше не имела значения. Он посмотрел на лес, на серые стволы деревьев, на тяжелое, плачущее небо. Мир снова обрел четкость. Но это был уже другой мир. Не тот, в котором он жил еще час назад. Это была охотничья тропа. И дичью на ней были не звери.
Он взял нож, который дал ему Конан, и переложил его в левую руку. Правой он коснулся своего предплечья, где под кожей чернели три сплетенных клыка. Последнее, что осталось от его народа. Этот знак больше не был символом дома. Теперь это было клеймо. Клеймо мстителя.
— Ты знаешь дорогу, — сказал Каэлан. Это был не вопрос. Это было утверждение.
Конан медленно поднялся. Он сгреб обломки карты в ладонь, стряхнул с них грязь и завернул в кусок кожи, оторванный от одежды купца. Он молча смотрел на Каэлана, и в его взгляде читалась не оценка раненого зверя, а признание равного хищника. Он увидел, что человек, которого он вытащил из ямы, умер. А на его месте стоит что-то иное. Что-то более простое и страшное.
— Дорогу знаю, — наконец кивнул Конан. — Но ты должен понимать. Если мы пойдем туда, мы тоже станем для них дичью. И они не успокоятся, пока не получат карту. Или пока мы не перережем их всех до единого.
Дождь начал стихать. Сквозь рваные тучи пробился первый робкий луч солнца, и поляна бойни предстала в резком, беспощадном свете. Блестела мокрая трава, темнела запекшаяся кровь, серебрились капли на вздутых боках мертвых лошадей.
Каэлан едва заметил это. Он смотрел на Конана, державшего в руке единственную нить, связывающую его с теми, кто превратил его дом в пепел. И он понял, что его собственная жизнь больше не имеет никакой цены. Она была полностью потрачена в тот момент, когда он услышал слова купца. Все, что осталось – это долг. Долг перед тысячами мертвецов, которые даже не будут похоронены.
— Тогда им лучше поторопиться, — произнес Каэлан, и его собственный голос показался ему чужим. Холодным, как лед на вершине горы Крома. — Потому что я иду первым.