Пятый день погони слился с четвертым, а тот – с третьим, превратившись в единый, бесконечный кошмар из липкого пота, горящей боли и неумолимого, давящего на затылок присутствия. Лес пиктов был не просто лесом. Это был живой, дышащий хищник, и Конан чувствовал себя загнанным оленем в его зеленой, влажной пасти. Каждый шорох листа мог быть шагом обутой в мокасин ноги, каждый крик ночной птицы – сигналом его преследователей.
Они были дьявольски хороши. Варвар из Киммерии, сам выросший в диких землях, где выживание было ремеслом, вынужден был признать их мастерство. Они читали его следы на влажной земле, на примятой траве, даже на сломанной паутине между ветвями. Иногда ему казалось, что они чуют его запах, как стая волков, идущая по кровавому следу.
Его левое плечо горело тупым, ноющим огнем. Дротик пикта, брошенный из засады два дня назад, оставил глубокую рану. Конан вырвал его, промыл в ручье и перевязал полосой ткани, оторванной от собственной набедренной повязки, но рана воспалилась. Движения стали скованными, каждый взмах мечом отдавался вспышкой боли, застилавшей глаза. Силы покидали его не быстрыми толчками, а медленно, капля за каплей, как кровь, сочившаяся из-под повязки.
Барабаны. Они то умолкали, давая призрачную надежду, то возникали вновь – глухой, первобытный ритм, который отдавался не в ушах, а где-то в груди, в самых костях. Это был язык смерти, и он был адресован ему. Пикты не просто гнались за ним. Они вели ритуальную охоту на чужака, посмевшего пересечь Чёрную реку и осквернить их земли своим сапогом.
Он бежал, петлял, шёл по руслам ручьев, чтобы сбить след, но они снова и снова находили его. Численностью они превосходили его в десятки раз. Он уже убил семерых. Первых трёх – в быстрой, яростной схватке, когда они попытались взять его на рассвете. Ещё четверых – поодиночке, в ловушках и внезапных выпадах из тени. Но на место каждого убитого вставали трое новых, с глазами, горящими фанатичной ненавистью, и с лицами, раскрашенными в жуткие узоры войны.
К исходу пятого дня Конан понял, что бежать больше не может. Лихорадка от раны затуманивала разум, ноги, привыкшие к многодневным переходам, налились свинцом. Он больше не был охотником, ставшим добычей. Он был просто добычей. Но киммериец не собирался падать на лесную подстилку, чтобы его прикончили, как издыхающего зверя. Если ему суждено умереть, то умрёт он на своих ногах, и его меч заберёт кровавую дань.
Именно тогда, продравшись сквозь особенно густые заросли колючего кустарника, он увидел её. Скалу.
Она вздымалась из зелёного моря джунглей, как сломанный клык древнего бога. Чёрный, выветренный камень, поросший лишайниками и цепкими лианами. Её склоны были почти отвесными с трёх сторон, но с четвертой, обращенной к нему, к вершине вела узкая, извилистая тропа, едва различимая среди осыпей и камней. Это был шанс. Не на спасение, нет. Надежда была непозволительной роскошью. Это был шанс на достойный конец.
Собрав остатки воли, Конан начал подъём. Каждый шаг отдавался болью в натруженных мышцах. Он цеплялся за выступы здоровой рукой, подтягивая ослабевшее тело. Камни осыпались из-под его стоп, с глухим стуком падая вниз. Он не оглядывался. Он знал, что они уже здесь, внизу, у подножия, и смотрят на него своими змеиными глазами. Они не торопились. Они видели, что он загнал себя в ловушку.
Вершина скалы представляла собой небольшую, почти плоскую площадку, футов двадцать в поперечнике. С неё открывался захватывающий вид на бесконечный зелёный океан леса. На западе, за багровой дымкой, садилось солнце. С трёх сторон – головокружительный обрыв. Путь наверх был только один – та самая тропа, по которой он поднялся. Она была достаточно узкой, чтобы на ней могли сражаться не более двух человек одновременно.
Здесь он примет свой бой.
Конан прислонился спиной к огромному валуну в центре площадки, переводя дыхание. Его лёгкие горели. Он сорвал пропитанную кровью и потом повязку. Рана выглядела скверно – опухшая, с покрасневшими краями. Плечо одеревенело. Он попробовал взмахнуть мечом. Боль была ослепляющей, но рука ещё слушалась. Этого должно было хватить.
Он вытащил из-за пояса свой верный аквилонский меч. Широкое лезвие тускло блеснуло в лучах заката. Киммериец провёл по нему пальцем, проверяя остроту. Затем вонзил его в расщелину в камне рядом с собой, чтобы не держать в уставшей руке. Он оглядел площадку. Несколько тяжёлых, увесистых камней лежали по краям. Хорошо. Это будут его первые аргументы в споре с пиктами.
Он сел, прислонившись к валуну, и закрыл глаза, погружаясь в то сумрачное, холодное спокойствие, которое всегда охватывало его перед лицом неминуемой смерти. Он не молился Крому, своему суровому богу. Кром обитал на своей горе и презирал слабых. Он давал человеку при рождении мужество и силу воли – остальное зависело от самого человека. Просить о чём-то ещё было бесполезно и унизительно. Конан думал о снежных полях Киммерии, о ледяном ветре, о сером, низком небе своей родины. Это были хорошие мысли для последней минуты.
Снизу донёсся пронзительный, гортанный клич. Охота завершилась. Началась резня.
Конан медленно поднялся. Его синие глаза, обычно горевшие яростным огнём, сейчас были холодны, как льды севера. Он встал у самого края тропы, взяв в руки самый большой камень, который смог поднять.
Первый пикт показался на тропе через мгновение. Мускулистый дикарь с выбритой головой, украшенной скальповой прядью. Его тело покрывали синие татуировки, изображавшие извивающихся змей. В одной руке он держал грубый каменный топор, в другой – плетеный щит. Увидев одинокую, массивную фигуру киммерийца на фоне закатного неба, он издал торжествующий вой.
Конан подождал, пока дикарь поднимется ещё на несколько футов. И тогда, вложив в бросок всю тяжесть своего тела, швырнул камень. Он не целился. Он просто обрушил смерть вниз по склону. Камень ударил пикта в грудь с глухим, влажным треском, сломавшим рёбра. Дикарь без крика опрокинулся назад, сбивая с тропы следующего за ним воина. Оба покатились вниз, в темноту.
Тишина. Затем снизу донёсся яростный, многоголосый рёв. Они поняли, что их добыча не собирается сдаваться.
Конан схватил меч. Рукоять легла в ладонь привычно и твёрдо. Он был готов.
Они пошли на штурм. Не по одному, а сразу трое, насколько позволяла ширина тропы. Они лезли вверх, как муравьи, ловкие, быстрые, смертоносные. Первый, размахивая копьём с обсидиановым наконечником, бросился на Конана. Киммериец отбил выпад мечом так, что посыпались искры. Одновременно он шагнул в сторону, пропуская мимо себя второго пикта, вооруженного дубиной. Меч варвара описал короткую, свистящую дугу и опустился на шею первого нападавшего. Голова почти отделилась от туловища.
Не теряя ни секунды, Конан развернулся. Пикт с дубиной уже замахивался для удара. Конан нырнул под его руку, и его кинжал, который он держал в левой руке, вошёл дикарю под ребра, по самую рукоять. Третий пикт, видя гибель товарищей, на мгновение замер. Этой секунды хватило. Мощный пинок сапога в грудь отправил его в полёт с тропы.
Площадка окрасилась кровью. Конан тяжело дышал. Рана на плече снова открылась, и горячая кровь потекла по руке, делая её скользкой. Но внизу уже карабкались новые воины. Они не издавали боевых кличей, их лица были сосредоточенными и злыми.
Следующие минуты превратились в кровавый вихрь. Конан стал воплощением смерти, стоящим на вершине своей каменной гробницы. Его меч пел, рубил, колол. Он отбивал удары копий, уворачивался от топоров, парировал выпады. Он дрался не как человек, а как первобытная стихия. Ярость придавала ему силы, заставляя забыть о боли и усталости. Ещё трое пиктов упали, сраженные его клинком. Но и он получил новые раны – глубокий порез на бедре, удар дубиной по ребрам, от которого потемнело в глазах.
Он отступил на шаг, потом ещё на один, пока не уперся спиной в холодный камень валуна. Перед ним лежало семь тел. Но снизу всё ещё доносились шорохи и злобное шипение. Они не отступят. Они будут лезть, пока он не упадёт от потери крови или пока их будет слишком много.
Он знал, что это конец. Силы иссякли. Меч в руке казался невыносимо тяжёлым. Перед глазами плыли красные круги. «Что ж, Кром, – мрачно подумал он. – Я забираю с собой десятерых. Неплохая цена за одну киммерийскую душу».
И тут земля содрогнулась.
Это был не толчок, а глубокая, низкая вибрация, прошедшая сквозь подошвы его сапог и камень, к которому он прислонился. С вершины валуна посыпались мелкие камешки. Пикты на тропе замерли, недоумённо переглядываясь.
Сотрясение повторилось, на этот раз сильнее. А затем из-за валуна, к которому прижимался Конан, донёсся звук, от которого кровь застыла в жилах даже у него. Это не был рёв льва или медведя. Это был низкий, громоподобный храп, переходящий в недовольное, глубинное урчание – звук существа, которое потревожили в его многовековом сне.
Огромный валун, который Конан считал частью скалы, медленно сдвинулся в сторону. Под ним оказалась чёрная пасть пещеры, о которой киммериец даже не подозревал. И из этой тьмы, раздвигая камень, как простую занавеску, начало появляться нечто чудовищное.
Это был медведь. Но таких медведей Конан не видел даже в самых диких северных землях. Он был огромен, выше любого бизона, его шерсть была иссиня-чёрной и свалявшейся, а на морде виднелись древние, белые шрамы. Маленькие, налитые красным злом глазки обвели площадку. Это был не просто зверь. Это был древний дух леса, его гнев во плоти, пещерный медведь из давно забытой эпохи.
Пикты, увидев чудовище, застыли в суеверном ужасе. Их раскрашенные лица исказились от страха. Один из них издал тонкий, панический визг.
Этот звук решил его судьбу. Медведь издал оглушительный рёв, от которого, казалось, затрещали сами камни. Одним движением своей колоссальной лапы, вооруженной когтями длиной с кинжалы, он смёл трёх пиктов с узкой тропы, как пыль. Тела полетели в пропасть.
Началась бойня. Но теперь охотник и жертва поменялись местами. Пикты, зажатые на узкой тропе между яростью киммерийца и первобытным гневом чудовища, потеряли всякое подобие боевого порядка. Они пытались отбиваться, бросали в медведя копья, но те отскакивали от его толстой шкуры или ломались, едва царапая. Зверь ревел и крушил, его лапы ломали кости и рвали плоть с ужасающей лёгкостью.
Конан, прислонившись к стене скалы, наблюдал за этой бойней с мрачным удовлетворением. Он не спешил вмешиваться. Это была не его битва. Лес сам пожирал своих детей. Он видел, как последний из штурмующих отряда пиктов был схвачен гигантскими челюстями и переломлен пополам.
Крики утихли. Чудовищный медведь, тяжело дыша, стоял на краю площадки, обводя поле боя красными глазками. Его взгляд остановился на Конане. На мгновение их глаза встретились – холодная синева человека и первобытная ярость зверя. Не было ни враждебности, ни благодарности. Лишь молчаливое признание двух одиноких сил, выживших в этой кровавой мясорубке.
Затем зверь, издав последнее недовольное ворчание, развернулся и неуклюже полез обратно в свою тёмную берлогу. Огромный камень, служивший дверью, с грохотом встал на место.
На вершине скалы воцарилась тишина, нарушаемая лишь стоном ветра. Конан остался один, окруженный телами врагов, залитый своей и чужой кровью. Он был жив. Против всякой логики, против всякой надежды.
Киммериец криво усмехнулся. Кром всё-таки не оставил его. Он не послал чуда. Он просто столкнул его с другой, ещё большей дикостью. В этом жестоком мире это было равносильно спасению.
Пошатываясь, Конан подошёл к краю скалы и посмотрел вниз, в сгущающийся мрак. Барабаны молчали. Может быть, навсегда.