Кровь и тишина. После оглушительного рёва и предсмертных воплей пиктов наступила тишина, густая и тяжёлая, как погребальный саван. Конан стоял, опираясь на свой окровавленный меч, и тяжело дышал. Воздух, ещё недавно разрываемый криками, теперь был наполнен лишь медным запахом бойни и едкой вонью громадного зверя, который спас ему жизнь.
Медведь — чудовище из забытых эпох, покрытое шрамами и свалявшейся шерстью, — не обращал на киммерийца никакого внимания. Он был хозяином этого пиршества смерти. С низким, утробным урчанием он одним ударом лапы, вооружённой когтями длиной с кинжалы, отбросил в сторону тело пиктского вождя и принялся терзать другое, с хрустом ломая кости. Для этого первобытного существа Конан был не спасителем и не врагом. Он был просто частью пейзажа, слишком костлявой и незначительной на фоне обилия свежей падали.
Киммериец медленно выпрямился, и мир качнулся перед его глазами. Боль от десятков порезов и ушибов, до этого приглушённая жаром битвы, теперь взыграла с новой силой. Левое плечо горело огнём от глубокого пореза, нога, пронзённая дротиком, который он вырвал несколько часов назад, пульсировала тупой, ноющей болью. Но всё это было ничто по сравнению с главным врагом, который сжимал его горло сухими, раскалёнными тисками. Жажда.
Пять дней погони, последний отчаянный бой — он не помнил, когда в последний раз пил что-то, кроме собственной крови, случайно попавшей на пересохшие губы. Его язык распух и стал похож на кусок сухой коры, а глотка превратилась в наждак, царапающий при каждом судорожном вдохе.
Он знал, что оставаться на этой скале — верная смерть. Медведь мог в любой момент счесть его угрозой. Или, что вероятнее, он просто умрёт здесь от обезвоживания, и его кости станут добычей стервятников. Нужно было спускаться. Туда, вниз, в зелёный сумрак леса, который всё ещё кишел опасностями.
Медленно, цепляясь за выступы скалы свободной рукой и используя меч как третью точку опоры, Конан начал спуск. Каждый шаг был пыткой. Камни крошились под его стоптанными сандалиями, раненая нога отказывалась слушаться. Мышцы, перенапряжённые до предела, сводило судорогой. Несколько раз он срывался, пролетая пару локтей вниз, и лишь отчаянным усилием воли и звериным инстинктом умудрялся зацепиться за очередной уступ, сдирая кожу с пальцев в кровь.
За его спиной, на вершине скалы, раздавалось сытое чавканье и треск костей. Запах крови, густой и приторный, казалось, пропитал сам воздух. Конан понимал: этот запах станет его проклятием. Он был маяком для каждого хищника в округе.
Достигнув подножия скалы, он на мгновение прислонился к холодному камню, пытаясь унять дрожь в ногах. Солнце уже клонилось к верхушкам гигантских деревьев, окрашивая небо в багровые и фиолетовые тона. Скоро наступит ночь, а в пиктских лесах ночь принадлежала тем, у кого острые клыки и горящие во тьме глаза.
И тут он его услышал.
Протяжный, тоскливый вой, донёсшийся откуда-то из глубины чащи. Это не был волк-одиночка. Это был зов, на который вскоре ответил другой голос, потом третий. Стая. Они учуяли кровь. Его кровь и кровь пиктов.
Кром! Конан выругался сквозь стиснутые зубы. Он был раненой дичью, приманкой. Двигаться нужно было быстрее, но тело отказывалось подчиняться. Жажда высасывала из него последние силы. Он огляделся, его затуманенный взор искал спасения. Вода. Ему нужна была вода.
Он знал повадки леса. Вода всегда течёт вниз, в лощины и овраги. Он выбрал направление, где земля заметно уходила под уклон, и, тяжело волоча раненую ногу, зашагал сквозь густой подлесок. Ветки хлестали его по лицу, колючие кусты цеплялись за поножи, но он упрямо шёл вперёд, ведомый одной-единственной мыслью.
Волки не заставили себя долго ждать. Вскоре он начал замечать движение в тенях. Серые тени, бесшумно скользящие меж деревьев. Вот мелькнула пара жёлтых, голодных глаз, вот ощерилась клыкастая пасть. Они не нападали. Пока нет. Они шли за ним, выдерживая дистанцию, терпеливо ожидая, когда эта крупная, но израненная добыча окончательно ослабнет и упадёт. Они были тенью его боли, обещанием быстрой, но бесславной смерти.
Конан остановился, развернувшись лицом к своим преследователям. Он оскалился в ответ, и из его груди вырвалось низкое, угрожающее рычание. Он поднял меч, и тусклый свет заката блеснул на стали.
«Ну же, отродья тьмы! — прохрипел он. — Подойдите! Я отправлю вас в ад раньше, чем вы дотронетесь до моего мяса!»
Волки остановились, но не отступили. Вожак — крупный, тёмный зверь со шрамом на морде — сделал шаг вперёд и зарычал, демонстрируя впечатляющие клыки. Они чувствовали его слабость. Они знали, что его угрозы — бравада измождённого существа.
Киммериец понял, что стоять на месте бессмысленно. Это лишь приблизит развязку. Он снова развернулся и пошёл, стараясь не хромать так сильно, хотя каждый шаг отдавался вспышкой боли в ноге. Он шёл вперёд, а за спиной слышалось тихое шарканье множества лап по прелой листве.
Мир сузился до трёх вещей: пульсирующей боли, всепоглощающей жажды и жёлтых глаз в сгущающемся сумраке. Он шёл на автопилоте, его варварские инстинкты, отточенные годами выживания в диких землях, вели его. Он начал замечать признаки близости воды: мох на стволах деревьев стал гуще и зеленее, появились папоротники, в воздухе потянуло сыростью.
И вот оно. Сначала едва различимый слухом шорох, затем — отчётливое журчание. Звук, слаще любой музыки. Конан ускорил шаг, почти побежал, спотыкаясь о корни. Он вывалился на небольшую поляну, посреди которой, извиваясь между замшелыми валунами, бежал ручей.
Вода! Чистая, холодная, живая!
Забыв о волках, о боли, обо всём на свете, он рухнул на колени у кромки воды и, отбросив меч, погрузил в ручей всё лицо. Ледяная вода обожгла кожу, ворвалась в нос и рот, смывая кровь, пот и грязь. Он пил. Пил жадно, захлёбываясь, издавая горлом звериные, булькающие звуки. Он пил до тех пор, пока живот не свело от холода, а лёгкие не запросили воздуха.
Вынырнув, он откинул со лба мокрые чёрные пряди и зачерпнул воду пригоршнями, плеская на лицо, на шею, на горящие раны на плече и груди. Боль от холода была острой, но она очищала, приводила в чувство. Жизнь возвращалась в его истерзанное тело.
Он напился, но опасность никуда не делась. Волки вышли из-за деревьев на край поляны, их силуэты чётко вырисовывались на фоне темнеющего неба. Теперь их было не меньше дюжины. Они окружили поляну, отрезая ему путь к отступлению.
Конан медленно поднялся, подобрав свой верный меч. Он огляделся в поисках укрытия. Просто стоять на открытом месте было самоубийством. Его взгляд упал на большой, поваленный бурей дуб на другом берегу ручья. Его вывороченные с землёй корни образовывали некое подобие стены. Если прижаться к ней спиной, он сможет защититься хотя бы с одной стороны.
Перебравшись через ручей, он занял позицию. Спиной — к сплетению могучих корней и земли, перед ним — открытое пространство и полукольцо серых хищников. Ночь почти полностью вступила в свои права. Луна, проглядывая сквозь редкие облака, заливала поляну призрачным, серебристым светом.
Волки начали сближаться. Медленно, неуверенно, подталкивая друг друга, они сокращали дистанцию. Конан стоял неподвижно, как изваяние из киммерийского гранита. Меч он держал в правой руке, опустив острие к земле. Он экономил силы, ждал.
Первым не выдержал самый молодой и нетерпеливый. С коротким яростным лаем он бросился вперёд. Конан не шелохнулся до последнего момента. Когда волк уже был в прыжке, целясь ему в горло, киммериец сделал короткий шаг в сторону, и его меч молнией взлетел снизу вверх. Лезвие вспороло серому брюхо от паха до груди. Визг оборвался, и тёплая кровь брызнула Конану на ноги.
Остальные волки отшатнулись, зарычав от запаха свежей крови сородича. Но голод был сильнее страха. Вожак издал гортанный рык, и теперь вперёд бросились сразу трое.
Вот он, настоящий танец смерти. Не яростная рубка с людьми, а отчаянная битва на грани выживания. Конан двигался экономно, отбивая выпады, парируя, нанося короткие, точные удары. Его меч пел в ночном воздухе. Один волк рухнул с пробитым черепом, другой закрутился на месте, пытаясь достать до рукояти меча, торчащей из его бока.
Но силы были неравны. Он был один, а их — целая стая. Они нападали с разных сторон, пытаясь обойти его, укусить за раненую ногу. Один из них умудрился вцепиться клыками в его сапог. Конан с рёвом обрушил на его хребет эфес меча. Раздался сухой треск, и зверь обмяк.
Он истекал кровью. Его собственные раны открылись, и к ним добавились новые — следы волчьих зубов на икрах и предплечье. В глазах снова начало темнеть. Он понимал, что долго так не продержится. Нужно было что-то, что даст ему преимущество. То, чего боятся все ночные твари.
Огонь.
Отбив очередную атаку, он на мгновение оглянулся. Рядом с корнями поваленного дуба лежала куча сухого валежника и листьев, принесённых ветром. Это был его единственный шанс.
Рискуя всем, он сделал выпад, заставив волков отступить на пару шагов. Затем, развернувшись, он бросился к куче хвороста. Выхватив из поясного мешочка кремень и кресало, он рухнул на одно колено, прикрывая трут телом. Руки дрожали от усталости и потери крови. Спиной он чувствовал, как волки вновь подбираются ближе. Он слышал их тяжёлое, голодное дыхание.
Чирк. Чирк. Мимо. Пальцы не слушались.
«Кром, дай мне сил!» — прорычал он сквозь зубы.
Чирк! Искра. Яркая, живая искра упала на сухой мох. На мгновение показался тонкий, сизый дымок. Конан осторожно подул. Дымок стал гуще. Он подул снова, и вдруг — о, чудо! — робкий, маленький язычок пламени лизнул сухой лист.
В этот же момент вожак стаи, решив, что добыча отвлеклась, прыгнул ему на спину. Конан, почувствовав движение, инстинктивно развернулся, выставляя вперёд руку, в которой всё ещё сжимал меч. Но прыжок был слишком быстрым. Тяжёлое тело зверя сбило его с ног, и клыки сомкнулись на его раненом плече.
Боль взорвалась тысячей солнц. Конан взревел, но не от боли, а от ярости. Перекатившись на спину, он прижал волка к себе, свободной рукой пытаясь дотянуться до его горла. Но прежде чем он успел что-либо сделать, случилось то, на что он надеялся.
Пламя, раздуваемое их борьбой, с жадностью набросилось на сухой валежник. Сноп искр взметнулся вверх, и поляну озарил яркий свет разгорающегося костра. Шерсть на спине вожака, прижатого к огню, затлела. Зверь взвыл от боли и страха, разжал челюсти и отскочил в сторону, пытаясь сбить с себя огонь.
Конан, пошатываясь, поднялся на ноги. Он стоял между хищниками и спасительным огнём, дикая, окровавленная фигура на фоне пляшущего пламени. Волки, ослеплённые и напуганные огнём, поджав хвосты, отступили к самой кромке леса. Их жёлтые глаза всё так же горели во тьме, но теперь в них был не только голод, но и страх.
Киммериец тяжело переводил дух. Он подбросил в костёр несколько веток потолще. Пламя взметнулось выше, отгоняя тени. Он выжил. Снова. Он не знал, что принесёт ему утро, какие ещё опасности таит этот проклятый лес. Но эту ночь он отвоевал.
Он устало опустился на землю, прислонившись спиной к тёплым от огня корням. Меч лёг поперёк коленей. Конан не спал. Он просто сидел, глядя на огонь, слушая вой волков и треск веток в костре. Он был один, изранен, в сердце враждебной земли. Но он был жив. А для варвара из Киммерии это было единственное, что имело значение.